Иван Ожогин – настоящая звезда русского музыкального театра. Обладатель красивейшего тенора с мужественной баритональной краской, невероятной актерской и мужской харизмы и почти двухметрового роста, Ожогин, что вполне логично, окружен, пожалуй, самым многочисленным фандомом в отечественном музыкальном театре. Дон Жуан, Воланд, Онегин, Джекилл и Хайд, Граф фон Кролок, Призрак Оперы – все эти образы привели актера к роли русского императора в мюзикле «Петр Первый». Если бы сам Петр сошел с пьедестала Медного всадника и посетил Петербургскую Музкомедию, он бы остался доволен: Иван Ожогин проник в самые глубины противоречивой личности великого реформатора России. Обозреватель “МК” поинтересовался у артиста: каково это вообще – играть первого русского императора?
ФОТО: ЛДМ НОВАЯ СЦЕНА
— Безумно интересно раскрывать его противоречивость, загадки, логику его поведения. Почему он стал тем, кем мы его знаем? Что его сделало таким? В спектакле образ закольцован: сюжет начинается с момента ухода Петра из этого мира и этим же заканчивается. Но он, постоянно оглядываясь назад в прошлое, помнит, что мир — красного цвета, где все пропитано жестокостью и насилием. И ему предстоит двигаться дальше именно в таком мире, создавая империю, тоже замешанную на крови.
— Ваши герои – всегда мужественны, убеждены в своей правоте, идут напролом, против ветра, как говорит Петр. Вам это тоже свойственно?
— Мне свойственно все время сомневаться и спрашивать себя, правильно ли я делаю? Но и мои герои тоже задают вопросы. Петр обращается к Богу. И Воланд разговаривает с Богом на равных. Это не исступленное моление, а разговор. Петр – верующий человек. Мы все верим по-разному. Для кого-то вера — хождение в церковь, стояние на литургии. Кому-то достаточно зайти и поставить свечку. А у кого-то все сложнее. Религия и вера — разные вещи. Чем дольше живу, тем больше в этом убеждаюсь.
— Вы родились в Ульяновске, постоянно курсируете между Москвой и Петербургом. Где ваш дом?
— Я окончательно поселился в Петербурге. В сентябре будет 10 лет, как я переехал. И хотя у меня нет петербургской прописки, каждой клеточкой я ощущаю себя абсолютно на своем месте. С первого года работы здесь я почувствовал, что это мой город. Когда переехал сюда, для меня открылся какой-то портал.
— А как же Москва?
— Москва меня угнетала, сейчас меньше, но тем не менее… Пробки, широченные проспекты, огромное количество людей, машин, расстояния большие. Петербург — уютный, комфортный, и хотя я не очень люблю это сравнение – но куда деваться, если так и есть – европейский город. Я живу в области, на берегу Невы, от дома ровно 50 м до кромки воды.
— Когда вы поняли, что наделены голосом?
— Я не помню времени, когда бы я не пел. Все время музицировал, слушал, пытался подражать. Старший брат занимался музыкой, пел в хоре. Потом стал и меня брать с собой – мне было года полтора. Мама с папой работали, я был постоянно с братом. В 2,5 года у меня уже была членская книжка Всероссийского хорового общества, я начал учиться петь в хоре мальчиков при Ульяновском Дворце пионеров и школьников.
— Репертуар свой помните?
— А как же! Прекрасно помню! Мы пели гимн суворовцев, в котором была фраза «училище свое не посрамим». Руководитель хора, Александр Васильевич Железняков, ныне здравствующий, чудесным образом связанный со мной сейчас через свою дочь, художника по костюмам Елену Железнякову, спросил: “Кто знает, что такое «не посрамим»?» Все молчали, я один поднял руку и сказал, что это значит «не обкакаемся». Ответ был принят. Уже школьником я стал выделяться из хора, и за чистый тембр, интонацию и звонкий голос меня начали ставить солистом. Пели Ю.Чичкова, В. Шаинского, М.Парцхаладзе, много хоровых произведений. Однажды школьный хор выступал в ДК профсоюзов в Ульяновске, я должен был солировать, но приехал не туда, а в Ленинский Мемориальный Центр, где работал мой папа. Там был выходной, я пять часов просидел на проходной, а весь город меня искал — подключили пожарных, милицию, скорую помощь, все морги обзвонили…
— А когда у вас начал ломаться голос, был страх, что голос не вернется?
— Когда начал ломаться голос, у меня был как раз большой перерыв, может быть, это меня и спасло. Я ушел в другую школу и посещать музыкальную уже не смог. Чем только ни занимался. И больше всего — художественным словом с прекрасным педагогом Натальей Владимировной Ганшиной. Благодаря ей, я до сих пор помню и могу рассказать наизусть прозу и стихи.
— В ГИТИСе вы учились на курсе режиссера Александра Тителя и артиста Игоря Ясуловича. Как вы считаете, певец, закончивший факультет музыкального театра ГИТИСа – артист или музыкант?
— Наши Мастера всегда нам говорили: «Вы должны быть артистами синтетического жанра, уметь все — развивайте ваши слабые стороны и прокачивайте сильные. В любом случае, артист, который умеет танцевать, играть и петь, будет более востребован, чем любой узкопрофильный специалист». Где-то они лукавили, потому что в опере все иначе. Что касается педагога по вокалу, это действительно для меня значимая фигура и не только для меня. Маргарита Иосифовна Ланда воспитала большое количество оперных звезд, которые сейчас поют по всему миру. Среди ее учеников также Сергей Захаров, Филипп Киркоров… Перед ГИТИСом я год проучился у нее в Гнесинке – за это время она дала мне те профессиональные навыки, которыми я пользуюсь до сих пор и которые мне позволяют чувствовать себя увереннее других исполнителей.
— В опере вы тоже поработали – все помнят ваше шокирующее появление в роли Феликса Юсупова в постановке оперы «Распутин» в Геликоне.
— Непростой период случился в моей жизни, когда из нее ушел мюзикл: я не прошел кастинг на роль в «Красавицу и Чудовище». Жил тогда в подмосковном Дзержинском и на прогулке познакомился с наместником монастыря. Так я попал в праздничный хор Николо-Угрешской обители, впоследствии постепенно собрал туда профессиональных певцов. Тогда же появилась в моей жизни и «Геликон-опера». Я пришел на прослушивание, спел что-то из классического тенорового репертуара, и Дмитрий Бертман меня утвердил на роль Юсупова.
— И как вам эта музыка?
— Ужасная музыка, ужасно-прекрасная, назовем это так. Потому что сначала ты ничего не понимаешь — что происходит, как, что звучит, от какой ноты строить мелодию. А через какое-то время ты начинаешь слышать вполне себе красивую гармонию. Я в 16-17 лет увлекался джазом, что помогло услышать в этой сложной американской музыке Джея Риза джазовые мелодии, аритмичность и атональность. Благо мой музыкальный слух позволил мне выучить эту партию и достаточно успешно в ней выступить.
— В роли Юсупова вы переодеваетесь в женщину, поете женским тембром и играете человека нетрадиционной ориентации. И это весьма неожиданно для вашего амплуа.
— Актеру всегда очень интересно попробовать острохарактерные вещи, тем более, что из истории слов не выкинешь. Доподлинно известный факт — Феликс Юсупов переодевался в женское платье и выступал в ночном кабаре. Это трагикомедия, трагифарс. Здесь нет пошлости – это искусство.
— Не хотелось бы снова выйти на оперную сцену — без микрофона, со всей своей природой и вокальным мастерством?
— Чтобы выйти на оперную сцену, нужно отбросить все и заниматься только оперным вокалом, выучить партии и выстроить правильное академическое звучание по всему диапазону. Но, честно говоря, в жанре мюзикла гораздо больше интересных проектов и работы с хорошими режиссерами.
— Вы окончили ГИТИС в 2002 году – как раз в России появился мюзикл мирового стандарта. Для вас это было чем-то новым?
— Где-то на 3 курсе Игорь Николаевич Ясулович устроил нам мастер-класс с одним бродвейским артистом. Во время учебы мы ставили дипломные спектакли в жанре мюзикл. У нас был прекрасный педагог по танцу – Марина Суворова, ради которой я и пошел в ГИТИС, а не в консерваторию, куда меня тоже брали. Так что к мюзикловой культуре мы приобщались. Но вот с вокалом во время учебы в ГИТИСе у меня случилось нечто странное. Я почти перестал петь. С трудом сдал выпускные экзамены. Сейчас в это даже верится с трудом. Бегал по разным педагогам, в том числе к известным певцам, но ничего не получалось. При этом в классе ансамбля у Татьяны Башкировой пел очень успешно. Может быть, в этом были какие-то психологические причины, не знаю… Но после ГИТИСа я прошел кастинг на роль Ромашова в «Норд-Ост», а потом и в «Чикаго» – на роль Мэри Саншайн, где нужен был контр-тенор. Я занимался с прекрасным музыкальным руководителем Татьяной Солнышкиной и успешно дебютировал в «Чикаго».
— Среди ваших самых успешных ролей в мюзиклах – сплошные демонические фигуры: Граф фон Кролок в «Бале вампиров», Джекилл и Хайд, Воланд в «Мастере и Маргарите», Дон Хуан, Призрак в «Призраке Оперы», Волшебник в «Обыкновенном чуде» и так далее… Просто сплошное обаяние зла…
— Мне помогает завет мастеров: играешь плохого — ищи, в чем он хороший. Это мне помогло сделать роль Ромашова, потому что слепая любовь к Кате заставляет его изворачиваться, чтобы заполучить ее любыми способами. Именно страсть и зависть выводит его на страшные поступки. Все люди, как Джекилл и Хайд. В каждом есть и добро, и зло. Когда человеку выгоднее «включить» зло, он его включит и сделает то, что ему нужно — достигнет своей цели. А когда человек хочет быть хорошим — он будет хорошим. Мы меняемся, пытаемся маневрировать, скользя по этому лезвию.
— Когда вас пригласили играть Кролока в Берлине, это конечно была сенсация, которая до сих пор остается беспрецедентной. Для ваших амбиций это некая вершина?
— В тот момент это была действительно вершина. Сам факт выйти на сцену на родине мюзикла «Бал вампиров», в Берлине, в этой абсолютно культовой роли и сыграть на немецком языке, выучив ее всего за 2 недели — да, это был топ.
— Как за две недели?
— Я никогда не учил немецкого языка. Выучил партию с коучем, уже приехав в Германию. Нужно было не просто выучить, а знать досконально, понимать нюансы, петь «по- живому». Репетиции шли на английском, Мерседес Чампаи, исполнительница роли Сары, мне помогала. Она говорит по-русски, ее мама — оперная певица Наталия Усманова — когда-то тоже училась у Маргариты Ланды. Вот такие интересные переплетения судьбы. Было очень интересно работать. Всё было организовано очень четко и строго по расписанию — подход по-немецки педантичен. Мало того, что я открывал для себя немецкую сторону моего Графа Фон Кролока, я параллельно, развивал навыки общения, понимания и разговора на иностранном языке. Мы даже пытались переводить друг другу какие-то шутки и анекдоты, которые понятны только носителям языка.
— Есть принципиальная разница между бродвейской моделью и русской?
— Она заключается в более пристальном контроле выполнения актерского рисунка, простроенного режиссером вплоть до мельчайших деталей. В русском мюзикле можно делать собственные предложения и варианты рисунка роли.
— Вам что ближе?
— Это зависит от графика. При ежедневной работе в одном мюзикле должна быть накатанная схема, которая работает независимо от эмоционального состояния исполнителя в данный конкретный момент. Как машина, как конвейер должно работать. Успеваешь ты подключаться эмоционально – великолепно, не успеваешь — значит работает внешний рисунок. Но совсем не включаться невозможно, мы же эмоционально откликаемся, как по системе Михаила Чехова – от внешнего к внутреннему, а не только от внутреннего к внешнему.
— Сколько раз видела вас на сцене – ваше включение просто невероятно. Как можно существовать в таком стремительном ритме?
— Бывает, что нет паузы, бывает один выходной в неделю, бывает чуть побольше, ну, в среднем может быть два, хотя, это скорее исключение из правил. Редко выпадает отпуск – надеюсь, что получится дней 10 в мае, а все остальное время — это прямо такой нон-стоп — концерты, спектакли и подготовка к новым проектам.
— У вас обширный фандом. Для вас это что-то значит? Общаетесь ли вы со своими поклонниками?
— Общаюсь, конечно. У меня бывают музыкальные встречи с общением и ответами на вопросы. Я стараюсь уделять время, насколько это возможно, балансируя между полной отдачей поклонникам и своей семьей, своими потребностями. Дело в том, что я скорее интроверт, чем экстраверт, несмотря на мою профессию, поэтому мне не всегда комфортно, когда общение слишком назойливо.
— Вы сказали о семье. Недавно попалась афиша детского спектакля, где заявлены ваши дочки.
— Дети мои с ранних лет ходят в театры. Учились в музыкальной школе. Как только мы переехали в Петербург, все дети прошли через детский музыкальный театр «Синяя птица» и до сих пор там играют. Также они выходят в разных взрослых постановках театра Музыкальной комедии, «Санкт-Петербург-опера» и Мариинского театра. Старшая дочь поступила в училище имени Римского-Корсакова на вокальное отделение, младшая пока учится в школе.
— А ваши сыновья?
— Старший сын школу уже окончил, занимается звукорежиссурой, саунд дизайном, помогает мне на концертах и получает высшее образование. Он тоже прошел через театр-студию «Синяя птица». И самый маленький уже приобщается к театру. Недавно ходили с ним на спектакль с участием сестер — сидел, смотрел внимательно. Сейчас ему 2 года и не всегда он согласен на долгое пребывание в зрительном зале – требует свободы и уважения к принятию собственных решений.
— Весь в отца…
Вопрос-ответ
Что привлекает Ивана Ожогина в роли Петра Первого?
Артисту интересно раскрывать противоречивость личности императора, его загадки и логику поведения. Сюжет мюзикла, начинающийся и заканчивающийся уходом Петра из жизни, позволяет исследовать, как он, оглядываясь на прошлое, полное жестокости, создавал свою империю, также «замешанную на крови».
Какой город Иван Ожогин считает своим домом?
Своим домом он считает Санкт-Петербург, где живет уже 10 лет. Несмотря на отсутствие петербургской прописки, он ощущает себя абсолютно на своем месте. В отличие от Москвы, которая его угнетала, Петербург кажется ему уютным, комфортным и европейским городом. Сейчас он живет в Ленинградской области на берегу Невы.
Когда Иван Ожогин начал петь?
Он поет с самого раннего детства и не помнит времени, когда бы не музицировал. Уже в полтора года он начал ходить с братом в хор, а в 2,5 года стал членом Всероссийского хорового общества и начал учиться петь в хоре мальчиков при Ульяновском Дворце пионеров.